tomasi (tomasi) wrote,
tomasi
tomasi

Categories:

Хозяйка Серебряного переулка

Оригинал взят у lit_street в Хозяйка Серебряного переулка
24 августа исполнилось 130 лет со дня рождения детской писательницы и драматурга Александры Яковлевны Бруштейн, наиболее известной по трилогии "Дорога уходит в даль".
Подробнее об этих романах и об их значении для сегодняшнего времени я писала не так давно.
Таким образом, мы хорошо знаем детские и юношеские годы Александры Яковлевны. Но ведь она дожила до 84 лет. И "Дорогу..." написала после 70-ти!
В эти годы она жила уже в Москве, в Серебряном переулке близ Арбата. На книгах писали адрес автора, чтобы ему можно было написать: "Арбат, Серебряный пер., д.5,кв.7., Бруштейн Александра Яковлевна, Тел. Г1-45-19".
Мне, конечно, захотелось посмотреть на этот дом.




Конечно, Арбат в то время был совсем не таким. Это сейчас он пешеходный и туристический.



Арбат, вид улицы от дома 38 в сторону Смоленской площади, 1966 год. Взято отсюда.



Ровно напротив Серебряного - Староконюшенный переулок с известным домом Пороховщикова. Но в этот раз мы туда не пойдем.



Мы же ведь решили идти в Серебряный.



Вот он, этот дом, указанный в адресе автора - Серебряный переулок, 5.



Я, признаться, всю информацию брала в интернете. И нашла пост parma_astar, которая ходила к дому гораздо раньше меня и даже пообщалась с его жительницей: "Правда, женщина её лично не знала, переехала сюда, когда А.Я. уже ушла. Квартира её - на третьем этаже, с угловым балконом на обе стороны, четырёхкомнатная".
http://parma-astar.livejournal.com/1976.html
Полагаясь на эту информацию, предполагаю, что балкон и подъезд вот эти:



Несмотря на то, что в адресе автора дан даже номер квартиры, снаружи угадать подъезд достаточно проблематично. На входах там сейчас вывески офисов, а не номера квартир. Какие-то двери совсем неприметные, другие наоборот очень пафосные. Я уже сталкивалась с тем, что иногда старые входы совсем заделывались и даже закладывались кирпичом, прорезались и открывались новые - или основными становились черные ходы.
Вот единственная нумерация по квартирам над подъездом во дворе в сторону Нового Арбата.



Писательница Любовь Кабо вспоминает: "...Я оказалась в одном из староарбатских переулков – в Серебряном, – в солидном, не слишком старом московском доме, с крутой лестницей, со множеством цветов на каждой площадке, что, как мы понимаем, несколько необычно, и с глубоким деревянным креслом на одной из них. Поднимаясь по этой лестнице впервые, я еще не знала, что и кресло, и цветы – это уже была Александра Яковлевна. Так же, как и медная дощечка на двери – «Профессор Сергей Александрович Бруштейн», – это тоже была она, ее живая память об умершем муже.
В передней истерически и бессильно лаяли две курносые, безобразные собачонки, пронзительно кричал попугай, – гвалту было немало! И попугай, и зряшные эти собачонки – это уже не была Александра Яковлевна. Принадлежало это все ее дочери, Надежде Сергеевне Надеждиной, руководительнице ансамбля «Березка».
Александра Яковлевна, как правило, дожидалась гостей у себя, отдыхая от своего слухового аппарата и чуть сгорбившись в большом кресле. Перед нею, когда она ожидала гостей, уже стояли разложенные по тарелкам гастрономические изыски, домработница Шура приносила чай; Александра Яковлевна бросалась угощать немедленно и с такой настойчивостью, словно ей предстояло – и она знала это, – спасти оголодавшего человека от немедленной смерти".



Драматург Исай Кузнецов о встрече с Александрой Яковлевной у нее дома рассказывает так:

"Прочистила нам мозги Александра Яковлевна Бруштейн.
Александру Яковлевну я знал еще по Ленинградскому ТЮЗу, где шли её пьесы – она была классиком детской драматургии. И одним из самых прелестных людей, с которыми меня когда-либо сводила жизнь.

Евгений Шварц, отнюдь не склонный к восторженности по поводу многих персонажей своей "Записной книжки”, об Александре Яковлевне пишет почти с восхищением. “Александру Яковлевну Бруштейн нужно видеть, для того чтобы понять. Тогда постигаешь силу её любви к театру, к литературе, наслаждаешься темпераментом и весёлостью её любви... Всегда подтянутая, собранная, вглядывающаяся в собеседника своими карими быстрыми глазами через очки, появлялась она в театре – и сразу её окружали. И насмешливый и весёлый картавый говор её сразу оживлял и освежал...”

Я сказал, что знал Александру Яковлевну по ТЮЗу. Не совсем так. Помню только стоящую на сцене после очередной премьеры, рядом со своим соавтором и режиссёром Борисом Зоном, с цветами в руках, улыбающуюся восторженному залу, обрушивающему на них шквал аплодисментов. Высокая, статная, приветливая, уже тогда со слуховым аппаратом в руках, ещё нисколько не седая, она была как-то по особому привлекательна и в моих глазах затмевала всегда изящного Бориса Зона в привычной для него тёмной блузе с бабочкой.

Вскоре после премьеры, по окончании одного из спектаклей, нас познакомил с ней Колесаев. Она, дружелюбно улыбнувшись, поздравила нас с успехом и предложила встретиться и поговорить подробней. Пригласила к себе.
Мы с Авой были польщены и шли к ней, в Серебряный переулок, уверенные в том, что получим очередную порцию похвал, к которым успели привыкнуть.
Мы сидели в её кабинете, и она с доброжелательной улыбкой рассматривала нас через толстые стёкла своих очков.



– Мальчики, – сказала она сочувственно, – она и впоследствии всегда называла нас мальчиками. – Мальчики, – повторила она, вздохнув, – вы написали очень плохую пьесу.

Наверно, вид у нас был обескураженный – не того мы ожидали.

– Но вы не огорчайтесь, – сказала она, поправляя свой слуховой аппарат. – Пьеса ваша будет иметь успех, её будут ставить всюду, и вы получите много денег. Потому что вы, конечно, драматурги, всё у вас сделано драматургически крепко. А пьеса – плохая... Но это ведь ваша первая пьеса... – Она улыбнулась и в утешение добавила: – Скажу вам по секрету: моя первая пьеса была гораздо хуже вашей.

Не помню, как она аргументировала своё отношение к пьесе. Скорее всего, тем, что Франции мы не знаем, что всё очень приблизительно, в соответствии с газетными штампами.
Самое удивительное было то, что мы не то что не обиделись, но даже не огорчились! Почему? Трудно сказать. Ушли довольные. Ведь надо – же! Нам сказали, что мы написали плохую пьесу, а ушли мы в самом прекрасном настроении! Может быть потому, что сам ее тон был сердечным и доброжелательным, а её прямота говорила о симпатии к нам, вере в нас. А может потому, что в глубине души мы сами начинали понимать несовершенство и приблизительность нашей пьесы. Действительно, что мы знали о Франции, о тех же “отважных”?
Пьесу поставил ряд театров, в том числе и ленинградский ТЮЗ, в газетах были прекрасные рецензии Караганова, Инны Соловьёвой и Нателлы Лордкипанидзе. Её напечатали отдельным изданием в “Детгизе”. Театр даже выдвинул её на Сталинскую премию. Однако Сергей Михалков, председательствовавший на каком-то обсуждении, сказал, что авторы молоды, а потому не следует торопиться. Все с этим охотно согласились. Да и мы нисколько по этому поводу не переживали.
Это был успех. Первый наш успех.
И всё-таки права Александра Яковлевна. Пьеса, как мы поняли со временем, была, конечно, наивной и, в конечном счете, фальшивой, в русле тогдашней пропаганды. Перечитывать “Вперёд, отважные!” никакой охоты не было ни у меня, ни у Авы".
http://magazines.russ.ru/studio/2010/14/ku25-pr.html



Но, пожалуй, самые яркие воспоминания оставила писательница Вера Панова. Я приведу достаточно обширную цитату. Мне даже хотелось сфотографировать и другие улицы, упоминающиеся в ее рассказе, но они достаточно известны, и вам не составит труда их вообразить.

"Но мне еще надо разыскать Александру Яковлевну Бруштейн, писавшую мне в Шишаки после моего письма к Сталину. Я нахожу Серебряный переулок (это очень близко от Борисоглебского). Страшно волнуюсь, нажимая звонок на двери, где висит эмалевая дощечка с именем профессора Бруштейна. Гадаю: кто ей этот профессор - муж? Отец? Почему-то ожидаю увидеть молодую женщину, причесанную у парикмахера и прекрасно одетую. Но меня ведут к седой добела старушке в морщинках, в сильных очках (оказывается, она очень плохо видит) и со слуховым аппаратом (она очень плохо слышит). Но эти еле видящие глаза полны такой доброты и ума, что сердце мое переполняется доверием и симпатией.

Александра Бруштейн


Она заставляет меня рассказать все о себе. Говорит, что у меня талант, спрашивает, что я делаю сейчас. Наш разговор все время прерывают: то кто-то к ней пришел, то ее зовут к телефону. Между прочим, приходит Надежда Яковлевна Абезгуз, которую она рекомендует как своего секретаря. Позже я узнала, что Надежда Яковлевна несет здесь секретарские обязанности из чистого обожания и преклонения перед А. Я. Бруштейн. Что это обожание разделяет с нею множество людей, которым Александра Яковлевна, детский писатель и драматург, помогает своими советами.

Рассказывала мне Надежда Яковлевна и о плохом здоровье "бабушки", как она называла Александру Яковлевну, в частности о том, что знаменитый профессор В. П. Филатов делал ей операцию на глазах и что вскоре предстоит еще одна такая операция. И меня поразило, что столь больной человек так весело смеется, острит, сыплет анекдотами. Я всегда любила посмеяться, и эта веселость "бабушки" Бруштейн привязала меня к ней необыкновенно быстро и прочно. День, когда я ее не видела и не говорила с ней, казался мне пустым. Боюсь, что в этот период я ее изрядно замучила своими визитами и телефонными звонками. Впрочем, не одна я мучила. Она всегда была окружена такими, как я. С радостью я видела, что и она ко мне вроде как бы привязывается и уверенно ждет от меня чего-то.



Иногда я замечала, что меня как бы экзаменуют. То просят почитать вслух газету и наблюдают, как я произношу иностранные имена и географические названия. То искусно выпытывают, читала ли я то или другое и как отношусь к прочитанному. Эти экзамены меня не обижали, даже льстили мне. Я хотела не ударить лицом в грязь и невольно умнела в присутствии "бабушки".

Приближался новый, 1940 год. Незадолго до него "бабушка" вдруг сказала:

- Верочка (она давно меня так звала), вам, должно быть, хочется заработать денег.

- Еще бы! - сказала я.

- Есть одна работа, - продолжала "бабушка", - довольно противная, но можно заработать три тысячи.

Три тысячи! Это показалось мне несбыточным. В тот же миг я решила постараться сделать эту работу и, если получу эти три тысячи, немедля отвезти их маме и мальчикам, явиться к ним с подарками и всякими вкусностями, что выглядело совершенно невозможным в ту пору моей жизни.

"Бабушка" объяснила: есть в Москве такое учреждение - Центральный дом художественной самодеятельности при ВЦСПС. Сокращенно это называется ЦДХС ВЦСПС. Сейчас наступает пора детских елок, массовых детских праздников. Дому требуется сценарий такого праздника. Они используют этот сценарий в домах культуры и во дворцах пионеров, а кроме того, напечатают - при условии, если сценарий будет хорошего качества. Цену назначили - три тысячи. Но только, сказала "бабушка", им надо срочно, сценарий должен быть готов через два дня.

- Два дня! - воскликнула я.

- Вы сделаете, - сказала она. - Вы сделаете чудно.

Актриса Клавдия (Капитолина) Пугачева и Александра Бруштейн.


Я усомнилась - меня пугал срок, - но сообразила, что ведь между двумя днями еще имеется ночь, а ночью я работать привыкла, и, сообразив, согласилась.

Моя добрейшая Л. Е. Бовэ, узнав о полученном мною сверхсрочном заказе, постаралась создать мне все условия для работы. Большой обеденный стол был отдан в мое распоряжение, и я засела за елочный сценарий.

Я писала лихорадочно. Откуда бралась выдумка? За эти два дня и одну ночь я сочинила несколько сценок, несколько стихотворений и целую маленькую пьесу по мотивам народных сказок. Вдруг вспомнились и сказки, и газетные материалы, которые можно было использовать, и случайно узнанные где-то милые вещи ("Майкина остановка"). Отдельные кусочки складывались в нечто целое - в сценарий. И так как я где-то в душе уже поняла тогда, что не боги обжигают горшки, я готова была заранее торжествовать победу.

Конечно, первый блин вышел комом. Конечно, сценарий вышел недостаточно массовым, он вышел камерным, обнаружил мое незнание законов самодеятельности. Я шагнула в эту сферу из замкнутого, отъединенного мира, и понадобилось вмешательство "бабушки" и ее приятельницы А. А. Кудашевой, чтобы это исправить. На исправление мне оставалась еще одна ночь, но мне этого хватило. Под белой висячей лампой в комнате Любови Евстафьевны Бовэ я до утра заканчивала работу, и, когда закончила, правая рука моя болела от плеча до кончиков пальцев.

Утром одним из первых поездов метро я летела на Арбат, к "бабушке".



- Верочка, - сказала она, прочитав исправленный вариант, - если вы возьмете с них за это меньше пяти тысяч, я с вами больше не знакома, так и знайте.

- Не знаю, - сказала я, - боюсь, что не сумею.

- Извольте суметь, - отрезала она.

На другой день я должна была читать в ЦДХС ВЦСПС мой елочный сценарий.

Я приехала туда и впервые заседала в качестве автора у зеленого стола в окружении дам делового вида. Сперва оробела, увидев, что "бабушки" среди них нет (а она обещала быть непременно). В расстройстве я даже покинула заседание и вышла на улицу и сразу увидела "бабушку", спешившую ко мне со стороны улицы Герцена (ныне Большая Никитская улица - С.) в своей меховой шубке и громадных очках (ЦДХС на улице Станиславского (ныне Леонтьевский переулок - подробнее о здании, где он располагался, можно прочитать здесь - С.)). Я радостно бросилась к ней, теперь все, показалось мне, должно пойти хорошо.

Я не ошиблась: и читала я хорошо (а как трудно впервые читать вслух собственную вещь, литераторы знают), и слушали меня все эти женщины прекрасно, и похвалам не было конца. Увы, я еще не знала, с каким литературным материалом в этих стенах обычно имеют дело, и принимала похвалы за чистую монету.

Все это было прекрасно, но после обсуждения меня оставили с глазу на глаз со строгой женщиной - директором ЦДХС, и передо мной лег лист договора, и нужно было решать вопрос об оплате. Я очень боялась "бабушки" и ее угрозы отречься от меня, но торговаться не умела, и стыдно казалось мне это. С первых слов директриса дала понять, что о пяти тысячах не может быть и речи. Я, со своей стороны, дала понять, что не может быть речи о трех тысячах. На этом обе мы стали железно, причем обе знали, что мое упорство совершенно бесплодно, ибо куда я могла пойти с моим елочным сценарием, кому он был нужен, кроме ЦДХС? Я боялась, что директриса вдруг возьмет и скажет мне все это, добавив, что я могу забирать мою писанину и идти домой. Но она этого не сказала, и после некоторого толчения воды в ступе мы, наконец, сошлись на четырех тысячах, причем две я должна была получить немедленно, а две ЦДХС обязался перевести мне в Шишаки.

"Бабушка" была недовольна моей сговорчивостью, я же, получив такую уйму денег - две тысячи, была, напротив, бесконечно довольна и ушла с ощущением, что, кажется, отныне мои дела пойдут получше".
http://www.litmir.net/br/?b=69387&p=109

Вот такой виделась Александра Яковлевна Бруштейн в своей квартире в Серебряном переулке современникам. А вот так выглядел Серебряный переулок в 1973 году, через пять лет после смерти писательницы.

Угол Арбата и Серебряного переулка.


Квартира осталась ее дочери Надежде Сергеевне Надеждиной, создательнице ансамбля народного танца "Березка".

Портрет Надежды Надеждиной, художник Владимир Лебедев, 1927 год.



В наше время дом очутился вовсе не в тихих переулках, а среди бурной городской жизни. Здание напротив не то сносят, не то реставрируют, вокруг ездят строительные машины - неуютно.



Но, хотя мы не можем зайти в гости к Александре Яковлевне и увидеть переулок таким, каким видела его каждый день она, благодаря таким ярким и многочисленным воспоминаниям восхищавшихся ею людей мы можем очень достоверно себе это представить.



Любовь Кабо поражается: "Господи, как она была некрасива – крупный, чуть приплюснутый нос, слабые стариковские губы, эта дряблая кожа, эти выцветшие от времени глаза... Она прекрасная была, была красавица! Даже в слепеньких, выцветших глазах словно поселялось по нескольку чертей сразу – будь то разговор наедине или большая компания разнородных людей, наслаждавшихся неожиданно выпавшей им удачей, – встречей с нею,.. а уж она-то жила, она кокетничала, чудо наше!.. Иногда она любила при случае ошеломить крепким словцом. Получалось у нее это удивительно элегантно, как и все, что она говорила и делала... <...> Очень трудно о ней вспоминать. Слишком крупный человек – и разный, не всегда такой, каким казался с первого взгляда, великолепный в страстях своих, и в великодушии, господствующем над страстями".

А сама Александра Яковлевна в "Дороге..." вспоминала свою институтскую преподавательницу танцевания: "Сорок лет спустя, в Ленинграде, уже после Октябрьской революции - я увидела в трамвае маленькую старушку в аккуратной плюшевой шубке с посветлевшим от времени, словно поседевшим, собольим воротничком. Головка ее была беленькая уже не от пудры, а от старости. Но все так же прямо держалась эта головка на стебельке шеи, все так же безмятежно смотрели слегка выцветшие глаза, и даже увядшие губки были сложены все так же капризно. "Маргаритка! - узнала я ее. - Махровая бело-розовая маргаритка..."
- Здравствуйте, Ольга Дмитриевна... Вы меня не помните? Я - ваша бывшая ученица. Узнаете?
Она всмотрелась в меня:
- Как же... как же... Ну конечно, узнаю! Я вас очень любила - вы прелестно танцевали. <...>
Я вспоминала ее еще частенько после этой неожиданной встречи. Я восхищалась тем, как удивительно сохранила она в глубокой старости очаровательный, хоть и увядший облик махровой маргаритки. Но вместе с тем мне все время думалось, что это было достигнуто ценой глубочайшего равнодушия к людям. Ведь людей старят не годы - что годы! - нас старит не только свое, но и чужое горе, чужие беды, которые мы переживаем вместе с другими людьми, несправедливость, которая падает не на нас, а на других людей, а мы порой бессильны помочь. Ольга Дмитриевна прожила жизнь, глядя на мир словно с далекой луны. Это сохранило ее... Для кого? Очевидно, не для людей: к людям и их жизни она была равнодушна. А если не для людей, не для жизни, то, значит, ни для кого и ни для чего..."



На собственном своем юбилейном вечере (80 лет!) Александра Бруштейн сказала: "«... Когда сегодня здесь говорили, я все думала – о ком это они говорят? В чем дело? Кто это? Какая замечательная старушка! Умная, талантливая, чудесный характер... И чего-чего только в этой старушке нет. Я слушала с интересом... Товарищи! Я, конечно, трудяга, я много работала, мне дано было много лет... Но сделанного мною могло быть больше и могло быть сделано лучше. Это факт, это я знаю совершенно точно... Смешно, когда человек в 80 лет говорит, что в будущем он исправится. А мне не смешно. Я думаю, что будущее есть у каждого человека, пока он живет и пока он хочет что-то сделать... Я сейчас всем друзьям и товарищам, которые находятся в зале и которых здесь нет, даю торжественное обещание: пока я жива, пока я дышу, пока у меня варит голова, пока не остыло сердце, – одним словом, пока во мне старится “квартира”, а не “жилец”, – до самого последнего дня, последнего вздоха...»


Tags: писатели
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments