tomasi (tomasi) wrote,
tomasi
tomasi

Category:

Дорога уходит в даль...

Оригинал взят у lit_street в Дорога уходит в даль...
И еще один юбилей, про который как-то подзабыли.
Хорошо, что писатель и лектор Дмитрий Быков напомнил, и его статья в рамках рубрики "Портретная галерея" сейчас активно расползается по социальным сетям.
А если бы он не написал, то, глядишь, никто бы и не вспомнил, что в этом августе исполняется 130 лет со дня рождения автора великой (ни на секунду не побоюсь этого слова) детской книги "Дорога уходит в даль" Александры Яковлевны Бруштейн.
"Есть редкие книги, существующие не как литературное явление, а как явление самой жизни, как факт биографии читателя. Вот так и с этой Вашей книгой. Она вошла в жизнь (в данном случае в мою) как одно из безусловных событий моей жизни," - писал Александре Яковлевне советский литературный классик К. Г. Паустовский.
Жирный шрифт в этом высказывании - мой. Мне кажется, что вернее и не сказать. Некоторые книги оказываются не просто прочитанными нами, а впущенными внутрь, пережитыми, меняющими нас, хотим мы этого или нет. Да - фактом нашей личной биографии. Вот к таким книгам и относится "Дорога уходит в даль".



Считающих так же, как мы с Паустовским, немало. Мне рекомендовала прочитать эту книгу мама, они с сестрой ее очень любят. И на протяжении жизни мне встречались люди, которые вспоминали как любимую в детстве книгу "про девочек":
- "Дорога уходить в даль"?
- Да, да, она!
А в жж, как выясняется, есть целое сообщество людей, меряющих себя по этой книге, - оно так и называется "Люди Книги".
В этом сообществе можно узнать, что дальше произошло в жизни с автором и практически всеми его героями.



В своих предыдущих эссе я неоднократно писала, что читатель берет от чтения только то, что нужно и близко ему.
Так вот все, говоря о "Дороге...", начинают приводить цитаты, которые "конечно, помнят все".
В профиле сообщества "Люди книги" вспоминают про "непонятно, почему заглавие поперхнулось незабудочками" и "а зачем старухам трельяж красного дерева?".
Дмитрий Быков припоминает свое: "Мой дуся - ксендз! Барабанчик, тамбур-мажорчик... Сто Тамарок отдам за одного Шарафута!"
А мне первым делом вспоминается бесшабашное: "Как начну-у-ут играть! Как пойде-е-ем плясать!". И про француженку-воспитательницу Поль, у которой всего-то и было "моя семейства" - финиковая пальма в горшке и одноглазый попугайчик, и которая все болезни лечила эвкалиптовыми лепешечками. И про попугая, самое страшное наказание для которого было, когда его ставили на полированную крышку рояля - скользко.
Мы читаем книги всегда про себя.
А в "Дороге" очень много психологической правды, оттого-то каждый в ней себя и узнает, и находит, запоминает что-то свое.



Многие отмечают, что не заметили в детстве при чтении темы еврейства. Я заметила, но не сакцентировала внимание именно на евреях - мне показалось, что Александра за справедливость для всех - евреев, поляков, вотяков, просто бедных людей любой национальности.
Зато я никогда не задумывалась, в каком городе происходит действие, и практически никак себе его не представляла - просто старый город. Оказывается, этот город - Вильно (Вильнюс). И у Бруштейн он описан хорошо и подробно. Исследующие его активно ссылаются на книгу, а в приведенном мною выше сообществе по ссылкам можно прогуляться по Вильнюсу Александры Яновской.
Москвы в книге нет, но я очень постараюсь в ближайшее время написать хотя бы пару слов о московской жизни Александры Бруштейн.



Я думаю, что Дмитрий Быков в своей широко растиражированной в последние дни статье, хоть и в рамках своей картины мира, но достаточно подробно разобрал причины успеха книги и ее уникальные особенности, и повторять все это своими словами мне нет необходимости.

Но на одном моменте мне все же хотелось бы остановиться. Быков пишет: "Ей нет равных в описании того ужасного состояния, когда человек, воспитанный в нормальных, человеческих законах, вдруг сталкивается с их прямым, сознательным извращением, иногда государственным (когда в гимназии начинают расследовать и преследовать обычное создание кружка взаимопомощи, где сильные репетируют слабых), а иногда вполне невинным, личным (когда Тамара Хованская выдумывает себе пышную родословную и впадает в истерику, будучи разоблачена). <...> Вот же мултанское дело, вот несчастные, плачущие вотяки, виноватые ровно в том, что принадлежат к малому народу, - а их обвиняют в убийстве, и Кони со всеми своими безупречными аргументами ничего не может сделать! Вот бедных детей не пускают играть с богатыми; вот одареннейший юноша не может поступить в столичный университет только из-за вероисповедания; вот, наконец, умирают больные, хотя папа, наш добрый гений, все делает для их спасения!"
Дмитрий делает свои выводы: проводит параллель с сегодняшним днем, объясняет, что быть человеком нужно учиться словно езде на велосипеде: трудно, но когда научишься - очень здорово.
Я же думаю в связи с этим о другом.
Я - поколение, следующее после Дмитрия. Следом за мной - уже одна, а то и две смены сознательно думающих читателей.
Я еще застала если не Советский Союз, то его прямое наследие. У меня есть фотография с пластмассовой лошадью и красным флажком. И я читала очень много советских книг. Даже книги про Ленина. Советские книги во многом отразились на моем мировоззрении.
Сейчас, при всей любви к "Дороге", многие читатели отмечают в воспитательных методах отца Сашеньки моменты, которые в соответствии с современными представлениями о детской психологии, представляются неправильными, жестокими. Например, эпизод с пролитым молоком.
Посыл советских книг, черты, которые они призваны воспитывать в своем читателе, по сути одинаковы, крайне схожи.
Сам Быков в одной из своих лекций верность данному слову называет навязчивым состоянием. Помните историю про мальчика, которого во время игры в "войнушку" оставили стоять часовым и забыли "снять с поста", и автору приходится идти разыскивать милиционера, чтобы тот, как старший по званию, разрешил покинуть пост? Это Быков называет излишним, глупостью. А для меня обязательность и верность данному слову являются важными качествами. Но что бы мы ни думали по этому поводу, однако же, мы читали эти книги и знаем, что такое в представлении советских авторов хорошо, а что такое плохо.
А вот читало ли подобную литературу следующее поколение, что оно вообще читало и какая у них сформирована картина мира - для меня лично большой вопрос. Я не сомневаюсь, что они хорошие - я вообще верю, что все люди хорошие и все дети тянутся к добру. Я вижу, что они хорошие, на своих экскурсиях. Но это совершенно не означает, что картины мира у нас схожие.
Потому что общая направленность современной литературы вообще - какая-то совсем другая, и ценности там какие-то совсем другие. Думаю, что это могло бы быть темой для отдельного поста.
И в этом плане прав Дмитрий, что в таких условиях следование данному слову, обязательность является даже не личной роскошью, а непростительной глупостью. И следование идеалам, в которые верит и которым пытается нас научить Александра Бруштейн, а также другие писатели ее поколения, оказывается просто смешным. Когда кто-то начинает декларировать что-то такое, внутренне напрягаешься: он из молодежной политики? из какого движения? кто ему промывал мозги? Либо такие люди смотрятся Дон Кихотами, либо такими редкими жемчужинами, что, кажется, их и не бывает (хотя, наверное, это как раз максимально приближенная к жизни правда).

Все сходятся на том, что невозможно без слез читать строки об отце Александры Яковлевны:
"– Папа, – говорю я тихонько, – какой дом, Юзефа говорит, у тебя будет... в три аршина?
– Да ну, – отмахивается папа. – Юзефины сказки!..
– Как же мы все там поместимся?
– Нет... – неохотно роняет папа. – Я там буду один.
– А мы?
– Вы будете приходить ко мне в гости. Вот ты придешь к этому домику и скажешь тихонько – можно даже не вслух, а мысленно: папа, это я, твоя дочка Пуговица... Я живу честно, никого не обижаю, работаю, хорошие люди меня уважают... И все. Подумаешь так – и пойдешь себе...»

"Папа мой, папа!.. Через пятьдесят лет после этого вечера, когда мы с тобой “кутили”, тебя, 85-летнего старика, расстреляли фашисты, занявшие город. Ты не получил даже того трехаршинного домика, который тебе сулила Юзефа, и я не знаю, где тебя схоронили. Мне некуда прийти сказать тебе, что я живу честно, никого не обижаю, что я тружусь и хорошие люди меня уважают... Я говорю тебе это здесь".

Писательница Любовь Кабо так заканчивает свои воспоминания об Александре Бруштейн: "Вот и все. Помолчим немного. Подумаем о том, как это просто, в сущности: живу честно. Тружусь. Хорошие люди меня уважают... Вот так они уходят от нас, наши старики, бесстрашно, бестрепетно делая последние свои шаги в неизвестность. Унося с собой, как секреты редчайшего мастерства, опыт истового труженичества, безукоризненной порядочности, высокой культуры".

Что остается нам - поколению нынешнему, переломному, которое читало когда-то эти хорошие, светлые книжки, но которое теперь учат с экранов телевизора и со страниц интернета совсем другим вещам, а жизнь жестоко предъявляет свои требования?
Только бежать по дороге, задыхаясь, и кричать куда-то в след уходящим, ушедшим, теням великих: "Я пытаюсь жить честно! Я стараюсь трудиться! Я..."



Про жизнь Александры Яковлевны в Москве. Дом в Серебряном переулке

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments