tomasi (tomasi) wrote,
tomasi
tomasi

Весь этот снег часть 3

Окончание рассказа "Весь этот снег"

x_caeb8faa


8.
На следующий день действительно увезли шкафы и мебель Каролины Вацловны. Сделано это было, когда я была на работе, а когда я вернулась, оказалось, что наш коридор, переходящий в квадратный холл пуст и огромен.
Четверо рабочих уже трудились над лепным потолком, и я поверила, что к Новому Году ремонт закончится.
Я пошла к себе, поискала кота. Последнюю неделю он флегматично лежал на диване, не ел рыбу и был задумчив.
Боба нигде не было. Я позвала его, он не отзывался. Неужели выскочил на улицу. Я посмотрела везде. Даже заглянула в душевую кабинку. Неисследованными оставались только комнаты Петра Петровича. Дверь в его апартаменты была приоткрыта, я заглянула и увидела Боба, который аккуратно ел из большой белой миски ярко алый, парной говяжий фарш. Рядом в блюдце, морщилось пенкой молоко.
- Боб, ты что тут делаешь?
- Не видишь, хозяйка, ем.
- Боб ну как ты мог.
- А что такого? Это может быть, ты от угощения отказываешься, а я голодный.
- И ты, Боб, меня предал. И ты!

Вот ведь, и кота моего прикармливает. Куда же мне деваться-то.



9.
Я понимал, что Яне не понравится, затеянный мною ремонт. Вот поэтому я и любил ее. Девять из десяти женщин вели бы себя совсем по-другому.
И все-таки она была права. Я слишком увлекся, понадеявшись на то, что она легко примет перемены. Я не подумал, что чужое благополучие может унизить другого человека. Мне вообще рядом с нею было трудно думать. Мне хотелось взять ее за плечи, посадить за накрытый стол и смотреть, как она ест. Знать, что сегодня она в тепле, сыта и одета. Я видеть не мог ее серенькое пальтишко. Про такое моя покойная бабушка говорила: "На рыбьем мехе, на воробьиной смехе".
А ведь Яна часами ходила по двадцатиградусному морозу, гуляла, только чтобы поменьше быть со мною в одной квартире. Я ее пугал, беспокоил, злил, но это было сначала. Теперь же в ее взгляде появилась обреченность и какая-то покорность.
Пусть бы, она ругалась на меня. Я бы слушал это как музыку. Но Яна молчала и смотрела мимо и это место, казалось, наполняется ее слезами.
Что за странный характер.
Мне еще никогда так не работалось, как здесь в Москве. Я уже закончил серию работ для Фотобинале и начал другую серию, которую назвал "Яна".

10.
Я стояла в сияющей ванной и смотрела на бритвенный прибор Петра Петровича. Я взяла в руки кисточку для бритья - мягкая, и провела ее по ладони, кисточка была еще влажной. Меня, как будто ударило током: "А ведь я его хочу, идиотка. Ну, надо же!"
И мне стало весело, пожалуй, впервые за последние два года.
А Сережа? - спросила я саму себя.
А что Сережа? Разве я не свободная женщина. А отчаянье? А одиночество? Да, ну их, в баню.
А странно на самом деле я живу. А если он меня не захочет? Мне и одеть-то нечего.
"Ну, вот когда он тебя не захочет и будешь страдать по этому поводу", - сказало мое новое "Я". И я опять улыбнулась.

11.
Ремонт закончился. Наконец-то квартира почти стала похожа на то, в чем может жить современный человек.
Под мягким рассеянным светом светильников в квадратном холле растеклось джутовое ковровое покрытие верблюжьего цвета. На стенах под специальными светильниками для картин со стриммером, чтобы свет можно было усилить или приглушить я повесил три своих фотоработы.
Синяя Венеция - гондолы на стоянке Сан-Пьяцце с вспархивающим, как венецианская голубка собором святого Марка.
Плотно увесистая улочка Амстердама и вид Санкт-Петербурга - черно-белый, выпуклый, размытый и от этого, кажущийся, беззащитным. Я сделал эту фотографию с Исакия в девятнадцать лет и она была для меня, как первое стихотворение поэта, после которого он решает для себя, что он - поэт.
Я в холл и на кухню поставил угловые диванчики, чтобы можно было просто посидеть рядом с Яной. Вот только будет ли она сидеть со мною рядом.
Еще в холле поместился столик, два удобных кресла у наряженной елочки.
Елочку я купил у Новоарбатского гастронома, голландская красавица была чудо как хороша.
Потом ее можно будет посадить в московскую землю.
Для того, чтобы в своей кадочке с землей она продержалась до весны мне была вручена бутыль со специальной подкормкой.
Под елку я поставил фарфоровую куклу. Коробку с духами и косметикой и еще, подумав, ярко-красную коробку, перетянутую лентами с платьем для Яны.
Как хорошо у нас было. Квартира переливалась как палевая жемчужина в раковине и становилась жилищем, залитым живым светом.
А запахи хвои и почему-то пирожков. Так пахло под Новый Год в моем детсве, когда бабушка обязательно пекла в духовке пирожки.
Я прошел на кухню. Там на Янином столе в белом эмалированном тазу под белоснежным вафельным полотенцем дышали паром пирожки. Курица на блюде пылала румяной корочкой, обложенная румяными яблоками фаршированными брусникой. Салат оливье еще не заправленный майонезом, светился розовыми кубиками колбасы. В кружках лука селедка была, как зачарованная царевна. Шпроты на блюдце, тесно прижавшись смотрели скошенными глазами в затылок друг другу.
Судя по всему, Яна к Новому Году готовилась основательно.
Интересно, а мы вместе будем встречать Новый Год или разойдемся по своим комнатам.
Я поставил на свой стол блюдо и добавил к глянец фруктов - апельсинов, мандаринов. Положил маленьких бананов и спелый ананас.
Фрукты на большом блюде зажгли еще одно солнце.
Пакет с шампанским, коньяком Хенесси, маленькую чекушку водки я загрузил в холодильник.
В дверь позвонили. Грузчики внесли коробку с узкой, но достаточно большой панелью жидкокристаллического телевизора.
Он как раз поместился напротив диванчика в холле.
Холл приобрел наконец-то завершенный вид.
Подумав, я поставил на столик перед диванчиком колбу с розой.
Ну, кажется, все. Что-то мне на все это скажет Яна.

12.
Свет хлынул на меня с порога теплой волной.
Петр Петрович галантно принял мое пальто и я в очередной раз не узнала собственный дом.
Холл сиял, переливаясь опаловым светом.
К запаху сдобы добавился запах мандаринов и елки, от которого стало щекотно в груди и захотелось что-то вспомнить – то ли детство, то ли свою веру в Деда Мороза и свою первую огромную книжку Андерсена.
Но больше всего меня поразила даже не гигантская панель телевизора, а большая черно-белая фотография Санкт-Петербурга на стене.
Город лежал предо мною черно белый, чуть смазан был его контур из-за идущего снега. И был этот Питер беззащитным и родным. Так, наверное, впервые чувствуешь на руках своего ребенка, его тяжесть и в то же время слабость.
Я задрожала.
- Нравится, - спросил Петр Петрович.
И мне показалось, что он волнуется.
- Очень! Ой, а у меня еще совсем ничего не готово. Салат не заправлен, картошечка не сварена.
- Подожди, Яна, Я хотел бы Тебе кое-что показать и кое о чем Тебе сказать. Но он не успел ничего такого мне сказать. Почему-то я оказалась совсем близко и мы стали целоваться. Какое же это было странное чувство. Сначала я почувствовала запах Петра - запах хорошего трубочного табака, кожи, строгого мужского парфюма, потом его губы, щеку, а потом наше дыхание смешалось и мне показалось, что я куда-то проваливаюсь.
Но я никуда не делась, нет, он как-то ловко подхватил меня и мы сидели нка маленьком диванчике и целовались.
Это было так чУдно и чуднО одновременно. Я стала каплей ртути, которая мягко и властно перетекает в другую каплю, не в силах остаться самой собою.
Никогда такого со мной не было раньше.
Не знаю сколько времени прошло, прежде чем я вспомнила про стол, про Новый Год.
Мы включили телевизор. Петр принес бокалы и шампанское. Хлопнула пробка. Президент, как всегда, без шапки у Кремлевкой стены желал всем счастья в Новом году. Мы чокнулись, отпили шампанское и опять поцеловались.
Что было потом я помню смутно. Сквозняк теплый и пронзительный одновременно вытряхнул меня из платья и отнес в постель. Которая почему-то оказалось шелковой. Мы любили друг друга и под конец я уже не понимала где начиналась я и заканчивался Петр.
- Послушай Яна. Я не показал Тебе самого главного и еще подарки.
- Какие еще подарки,- сказала я ,потянувшись к Питеру.
- А в голове пронеслось "лучший мой подарочек это, Ты"
- По-дар-ки!
- Не надо подарков. Я уже должна куда-то уходить?
- Куда уходить, Яна? Ты у себя дома.
- Дома?
- Да!
- Знаешь Питер, спасибо Тебе, Ты такой щедрый
- Да. Ты ведь знаешь, что Питер находится под знаком Сатурна и Юпитера. От Сатурна его губительность и требовательность, а от Юпитера - щедрость.
- А хорошо бы выпить кофе, а? Или чай?
- Я хотел Тебе показать.
- Послушай, а ведь я Вам , герр Питер, ничего не подарила.
Правда мой подарок, маленькй, он ,наверное, очень скромный. Мне, вдруг стало, так стыдно за свой нищенский дар. Но я, скрепясь, пошла в холл и из сумки достала небольшую книжицу в переплете.
- Это мои хокку - стихи. Мне их отпечатали на принтере, и я их переплела в мастерской. Но Тебе, Тебе это интересно, Петя?
-Да, - сказал он, и сказал так твердо, что я поверила сразу, что почему-то ему это интересно и от сердца сразу же отлегло.
А потом он начал дарить мне подарки.
-Послушай, Петр, как Ты догадался о том, что мне нравится?
- Сказать? Ну, я всю неделю ходил за Тобою следом и смотрел на все, вокруг чего Ты вздыхала.
- Ох, как ты можешь?
- Иди сюда.
И мы снова перепутались.
- Разве так можно жить?
- Только так и можно, Яна!
- Вместе?
- Дома!
Золотой браслет был одет почему-то на две руки сразу.
-Знаешь, гер Питер, мы как-то перепутались. Мы теперь не разомкнем этот браслет и что так и будем рука об руку ходить, как соузники.
- Яна, ты против?
- Да нет, но как-то это странно.
- Просто нам хорошо вместе,Яна!
- В каком месте, гер Питер
- Дома, Яна!
- Да, я наконец-то у себя дома.
Пушистая , как ресницы девушки, наивная и в то же время лукавая, как все новогодние волшебницы, елочка, покачивая шариками, звездами знала, что эти люди встретились, благодаря чуду – название которому "Новый Год".
Яна подошла к елочке, взяла в руки фафоровую куклу и завела ее ключиком. Колокольчики запели и кукла поворачивая головой направо и налево, начала танцевать.
Tags: моя проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments